Влияние материнского взгляда на формирование Я.

Влияние материнского взгляда на формирование Я. 

Лакановский взгляд

Мари Кристин Лазник

Перевод на русский Куценко Л.П.

ВВЕДЕНИЕ

Без сомнения вы слышали о том, что у Лакана есть достаточно специфическая концепция Я. Он полагал, что психический аппарат имеет не один центр, а два: Я и субъект бессознательного. Это два полюса, которые не совмещены.

Лакан любил повторять, что революция, сделавшая возможным все современные мысли, была совершена не Коперником, который сделал центром вселенной солнце, а не землю, а открытие Кеплера, что орбитой движения небесных тел является эллипс - иными словами, орбита управляется не одним центром, а двумя.

Я не буду обращаться сегодня к теории субъекта Лакана, хотя это безусловно одна из интереснейших частей его работы, но мы сможем понять ее только, если мы поймем лакановскую концепцию Я. Если субъект бессознательного, который он называет je, четко артикулируется символическим порядком языка, то moi для Лакана является воображаемой инстанцией которую он приравнивает к зеркальному образу собственного тела. Таким образом, субъект впервые постигает (схватывает) свое Я (moi) вне себя (за пределами себя, то есть в зеркальном образе). Moiявляется таким образом продуктом отчуждения образа, отчуждения в прямом смысле этого слова.

Именно поэтому moi имеет плохую репутацию среди лаканистов. Любой серьезный аналитик полагает работу классической аналитической терапии как процесс критики этого отчужденного moiв пользу субъекта бессознательного. Но что нам делать, когда мы сталкиваемся с клиническими случаями, где отчужденное moiлакановской теории еще даже не конституировалось?

Сталкиваясь с терапией аутизма я обнаружила насколько ценным и важным  является это moi, несмотря на то, что оно отчуждено в зеркальный образ. Клиническая работа, в той мере в которой она обнаруживает неудачу в конституировании moi, кажется мне способной пролить свет на этот вопрос очень интересным способом. Не патологическое ли всегда сообщает нам о норме?

Отсутствие зрительного контакта между матерью и ребенком как первичный признак аутизма

Луизе было 4,5 года, когда мы впервые встретились. Она окончательно вышла из первичного аутизма, который у нее был диагностирован в возрасте 6 месяцев, та как в это время оказалось возможным организовать терапевтическую работу с матерью и ребенком. Я с большим интересом слушала рассказ матери о том, как был поставлен диагноз. Она рассказала о том, что во время визита к педиатру, который оказался очень внимательным в вопросах ранней диагностики, доктор сказал : "Ваш ребенок на вас не смотрит". Затем мать, которая сама является педиатром, услышала себя произносящую слово "аутизм" одновременно с ее коллегой. После этого она приложила серьезные усилия, чтобы реконструировать события вокруг рождения Луизы и сообщила мне, с невероятной проницательностью, каким образом ей удалось ничего не заметить: когда девочка родилась, мать сосредоточила свой взгляд исключительно на высушенном белье, она была охвачена страстью к утюжке, которая буквально сложила ее пополам над гладильной доской, такое приводящее в замешательство увлечение женщины с богатым умом и профессиональной жизнью. А то, что маскировало отсутствие зрительного контакта между Луизой и ее матерью, было косоглазие девочки.

Фактом остается то, что даже если косоглазие может маскировать отказ от зрительного контакта, этот отказ наблюдается так же часто и у аутичных младенцев, не страдающих косоглазием. Возможно ли, что косоглазие является скорее следствием, чем причиной для младенца не использовать свои глаза, чтобы смотреть на другого?  Мы знаем, что косоглазие исчезает, если ребенку удается вступить в терапевтические отношения и возвращается только время от времени, в моменты прерывания такой связи.

            Это отсутствие зрительного контакта между матерью и младенцем, вместе с материнским непониманием, что такой контакт отсутствует, конституирует один из главных признаков, который дает возможность предположить аутизм уже на первых месяцах жизни ребенка (стереотипные движения и самоповреждения появляются только на втором году жизни).

            Это отсутствие зрительного контакта не обязательно позже  приведет к характерному синдрому аутизма, но в любом случае указывает на главную сложность на уровне воображаемых отношений с Другим. Если не вмешаться, тогда прохождение зеркальной стадии такими детьми находится под большим вопросом  или же она не будет установлена должным образом. Я предполагаю, что вы знаете какой важностью Лакан наделял это специфическое время узнавания, посредством Другого, своего зеркального образа, этот момент, когда ребенок поворачивается ко взрослому, который его держит, и просит его подтвердить, своим собственным взглядом, образ, который младенец воспринимает в зеркале. Установление этих отношений с зеркальным образом соответствует моменту и в логическом, и в хронологическом смысле.  Они устанавливаются в возрасте примерно 6 месяцев, кроме случаев аутичных детей, когда такие отношение не могут быть установлены в принципе или ли же могут быть установлены с задержкой в рамках терапевтических отношений.  Интересно заметить, что это одно из указаний на конкретный возраст, которые очень редко встречаются в работах Лакана, решительно протестовавшего против генетических концепций  хронологического и линейного развития психического аппарата. Более того, стадия зеркала является тем положением теории Лакана, которое Винникотт принял во внимание. Этот момент восторженного отношения к образу тела в зеркале является решающим, так как этот образ даст ребенку ощущение целостности себя и объектов, а также заложит основу его отношений с другими, его сверстниками. Это то, что Лакан называл функцией воображаемого образа.

Изучение младенцев, не смотрящих на своих матерей

Давайте на мгновение представим слишком узкие рамки аутизма - мы знаем редкость подлинного синдрома аутизма - с тем, чтобы более широко рассмотреть очень ранние проблемы в отношении с Другим, возникающие прежде, чем ребенок достигнет стадии зеркала.

            Статья Сэльмы Фрайберг, опубликованная в PsychoanalyticQuarterlyв 1982 году, содержит чрезвычайно точное описание клинического набора признаков. Она касается исследования, основанного на наблюдении за множеством пар мать-младенец. Мисс Фрайберг описывает младенцев, которые не имеют органических проблем и о которых заботятся их собственные матери, но которые все же демонстрируют симптомы депривации со стороны матери, схожие с симптомами госпитализма. Но что характерно, эти дети имеют одну дополнительную особенность: они избирательно игнорируют материнское лицо и материнский голос. Они не только не смотрят на нее, но и не улыбаются и не обращаются к ней посредством голоса, даже в ситуации дистресса.; наоборот, они не подают ни одного признака процесса восприятия, когда материнское лицо или голос явно появляется в поле их восприятия. Ни одной паузы в процессе визуализации, ни одного движения на лице, которое на это указывало бы. То что происходит, можно было бы назвать селективное редактирование перцепционных сигналов, согласовывающихся с матерью.

            Эти дети демонстрируют и второй клинический признак. Сэльма Фрайберг называет это "замораживание". Они могут находится длительный период времени без малейшего движения; и если внезапно они решаются протянуть руку в ответ на стимул, они проваливаются в катастрофический дистресс, как если бы они распадались. Таким образом кажется, что даже на уровне тела как единства, не существует возможности справляться с возбуждением, кроме как радикально избегая его.

Метапсихология первичного формирования психического аппарата

            Но Сэльма Фрайберг не очень сильна в метапсихологии, на клинические проявления которой она так четко указывает.  Она была, как вы знаете, психоаналитиком, работающим в США, и подверглась влиянию генетической концепции развития ребенка. Поэтому она полагала, практически вслед за работой Шпитца, что когда ребенок поворачивается к матери с просьбой или призывом, когда он улыбается лицу матери, когда он демонстрирует узнавание ее голоса, все это связано со стадиями развития, которые обусловлены хронологически. Представьте замешательство мисс Фрайберг, когда ей пришлось заявить, что в определенных случаях младенческие формы призыва или соответственных жестов не только не могут быть установлены, но даже вызывают активный отказ со стороны младенца.

            Я предлагаю использовать термин "домашний госпитализм", чтобы описать ситуацию, в которой мать, физически обитая в одном с ребенком пространстве, выполняя необходимые действия для удовлетворения его потребностей,  не может смотреть на ребенка. Но прежде всего, что мы должны подразумевать под словом "взгляд"?

Взгляд это не глаз

            Работа Сэльмы Фрайберг позволяет нам установить четкое различие между взглядом и глазом, учитывая то, что на момент исследования она уже была специалистом по изучению незрячих детей. Она заметила, что незрячие дети отвечают на взгляд матери: они улыбаются, когда касаются ее лица и обращаются к ней, когда слышат голос. В то время, как дети, о которых говорится в статье, избегают и лица, и голоса своих матерей.

            Лакан был очень заинтересован работой Сартра на тему взгляда. Взгляд, как его описывал Сартр в "Бытие и Ничто", в противовес глазу, отсылает к понятию присутствия. Это присутствие может быть обозначено для меня двумя глазными яблоками, направленными на меня, и в этом случае глаз будет знаком либидинального катексиса, а не органом зрения. Но этот опыт присутствия может также манифестироваться посредством звука, голоса. Более того, Сартр определят Я и тело как эффекты взгляда.

            Но не только Лакановское понятие присутствия было заимствовано из работы Сартра, Сартр также писал Другой с заглавной буквы, как это будет позже делать Лакан в своих работах. Концепция Другого в теории Лакана является невероятно сложной. И хотя этот термин был заимствован из философской мысли, он очень полезен для того, чтобы пролить свет на клиническую реальность психического аппарата. Он будет здесь вызван, прежде всего, как агент взгляда, который обеспечивает базу для целостности тела. Теперь мы можем осознать значение отличия Большого Другого от всех маленьких других, с которыми мы устанавливаем дуальные зеркальные отношения в нашей повседневной жизни. Что происходит в первые месяцы жизни между родителем - как правило это мать - и ее ребенком, эта специфическое качество ее присутствия, ее взгляд на него, иными словами то, что определит,  будут ли вообще когда-нибудь существовать воображаемые отношения с маленькими другими.

            Принимая это во внимание, интересно обнаружить абсолютно несимметричный характер этих отношений - смотреть и быть тем, на кого смотрят - в этот основополагающий момент между ребенком и родителем. Я скажу, что личность родителей не является здесь предметом рассмотрения, им является символическая функция, агентом которой является родитель. Таким образом, в этой роли мать занимает место Другого для своего ребенка. Она не просто одна из его сверстников, его другой. Сартр не ухватил структурную ассиметрию, и Лакан отклонился от концепции Сартра в тот момент, когда наделил метапсихологическим статусом различие между Другим и другим.  

Как мы можем представить процесс, посредством которого материнские репрезентации могут влиять на образ тела ребенка. Чтобы попытаться объяснить это, позвольте мне предложить вам модель, которая мне кажется объясняет артикуляцию между органической реальностью и взглядом Другого в конституировании ребенком собственного тела.  Я уже подчеркивала, что ребенок воспринимает свою собственную целостность и целостность объектов только после узнавания своего зеркального образа в зеркале. Сейчас я попытаюсь показать, как устанавливается про-образ этого зеркального образа.

Оптическая модель для установления образа тела

            С целью иллюстрации я обращусь к опыту оптической физики. Это схема, которой мы обязаны Буассе, который показал, как создать иллюзию, когда букет цветов, скрытый от глаз наблюдателя, появляется на горлышком вазы, которая реальна. Буассе воспользовался особенностями сферического зеркала. Оно соединяет реальный объект - вазу - с чем-то, что кажется тоже здесь присутствует, что кажется единым целым с реальным объектом, но что тем не менее является образом. В своей схеме Буассе называет цветы, которые скрыты, реальным образом. Наблюдатель может видеть цветы над горлышком вазы и переживает иллюзию того, что видит два объекта - реальный объект и реальный образ, которые формируют комплект, целостность.

IMG 8612

Схема 1.

            Красота этой оптической схемы заключается в том, что она является прекрасной метафорой зарождения психического аппарата. Иллюзорная целостность, которая сформирована вазой и цветами, позволяет нам, по аналогии, ухватить конституцию нашего собственного тела. Эта схема является находкой, так как она представляет собой сборку реального объекта и реального образа, иными словами того, что наличествует здесь и того, чего здесь нет, иллюзии. Собственное тело будет продуктом артикуляции между реальным ребенка - мы можем назвать это организмом - и чем-то, что согласно моей гипотезе, будет инкорпорировано в этот организм; образ, который посредством эффекта родительского взгляда, как я это назвала, будет объединен с реальным ребенка.

Давайте обратим внимание, что это образ только для психического аппарата родителей. Я не приписываю активную роль субъективности ребенка; напротив, кажется, что здесь мы находимся только в начальной точке формирования структуры бессознательного.  Чтобы более ясно изобразить метафорическое применение этой схемы, я предлагаю на секунду представить вместо вазы ночной горшок, а вместо цветов кудрявого ангелочка. Этот парадоксальный образ позволяет нам ухватить специфическую связь между реальным ребенка - организмом, чьи поглощающие и исторгающие аспекты прекрасно представлены метафорой ночного горшка - и "чем-то", что все еще только образ, предвосхищающая репрезентация, "Его Величество Ребенок", о котором Фрейд говорит во "Введении в нарциссизм". Это упражнение может показаться опасным, так как существует риск воображаемой материализации, то, чего Лакан все время пытался избежать. По этой причине он использовал абстрактные графы для подтверждения своих мыслей. Тем не менее, эта образность принимает во внимание отчасти правду, которая была известной еще примитивным фламандским живописцам. В Музее Искусств в Брюсселе вы можете созерцать некоторые сцены, иконография которых точно передает то, о чем мы здесь говорим.  Вы можете увидеть младенца, лежащего на соломе между стоящими на коленях матерью и отцом, младенца, чья худоба и уродство выдает преждевременно рожденного. Однако, эта деталь заметна только внимательному наблюдателю, страстные взгляды родительских фигур окутывают ребенка таким образом, что маскируют его жалкую реальность. И чтобы не оставалось сомнений в его величии, тело ребенка полностью окружено сиянием. Здесь мы сталкиваемся с несомненно идеализированным образом, центром катексиса и объектом любви.

            Но давайте вернемся к оптической схеме. Лакан часто на нее ссылался. Он использовал ее для изучения целостных воображаемых отношений, отношений уже установленной стадии зеркала. И чтобы иметь возможность это делать, он ввел дополнительный элемент в схему Буассе. Фактически, в схеме, как мы видим ее сейчас, субъект взгляда, глаз, не может быть ребенком - он представлен вазой с цветами - это должен быть Другой. Для того, чтобы ребенок мог увидеть сам себя, Лакан предложил некоторые модификации к оригинальной схеме, основным из которых было введение плоского зеркала. Таким образом он смог представить момент, когда субъект, еще младенец, ликуя узнает себя в образе, который ему предложен.

 

IMG 7857 1

Схема 2.

 В виртуальном пространстве, которое находится за плоским зеркалом, формируется воображаемый образ, который Лакан назвал i'(o), и это значит, что субъект узнает себя как Я. Мы на том уровне, который Фрейд назвал вторичным нарциссизмом.

            Тем не менее, клиническое изучение аутизма показало, что существует вероятность того, что стадия зеркала не может быть установлена. Я предлагаю использовать оптическую схему для понимания того, что происходит до того, как устанавливаются зеркальные отношения, и предлагаю я это сделать посредством размещения в рамках этой схемы роли Другого в формировании чьего-либо собственного тела, про-образа зеркального образа и, значит, про-образа Я в теории Лакана. Лакан утверждал, что роль родительского Другого задействована в конституировании того, что для Фрейда относится к первичному нарциссизму. Этот прогресс лакановской мысли кажется мне очень важным для изучения ранних психопатологий.

             Для того, чтобы показать вам каким образом, я вернусь к первой схеме Буассе. Прежде всего, давайте посмотрим на комбинацию, которую создает реальный объект вместе с реальным образом - вазу с цветами. Здесь мы находимся в регистре первичного Я, про-образа зеркального образа, который, как мне кажется, формирует конституцию "собственного тела". Цветы над горлышком вазы представляют объект либидинального катексиса над телом ребенка. Позже Лакан назовет их объектами маленькое а и скажет, что они конституируют направление либидинальной инвестиции в собственное тело.

Первоначальное признание как предпосылка конституирования собственного тела

            Я уже упоминала важность, которой Лакан наделял в своем самом раннем изложении стадии зеркала этот особенный момент признания Другим воображаемого образа : момент, когда ребенок оборачивается к взрослому, который держит его, и просит его подтвердить своим взглядом ценность того, что он видит в зеркале. В этот момент ребенок осознает свое собственное тело как целостность, раньше, чем он сможет интегрировать все моторные функции и полностью овладеть своим телом.

            То, что я хочу показать, это наличие двух признаний, и признание на стадии зеркала становится возможным только как результат первоначального признания.

            Моя гипотеза заключается в постулировании необходимости первоначального признания, без которого даже невозможно конституирование ребенком собственного тела. Реальный образ - метафора либидинального катексиса - может быть сформирован только во взгляде Другого. Либидинальный катексис, производимый родителями, принимает форму объектов маленького а, которая будет спроецирована за пределы реального тела, назовем его органическим. Целостность собственного тела, конституированная таким образом, делает возможным установление зеркального образа на стадии зеркала и доступ  ребенка к образу тела.

            Тем не менее есть дети, которые не переживают момент ликования, которые остаются равнодушными к своему образу в зеркале, будто они его не видят, как и те, кто не оборачивается в поисках признания во взгляде того, кто держит их на руках. Аргументировать гипотезу, которую я сейчас сформулировала, значит признать то, что невозможность ребенка вступить в стадию зеркала является результатом провала на уровне первичного признания. Этот провал может также быть причиной избегания, описанного в Сэльмой Фрайберг в статье, которая упоминалась раньше, избегания, которое вызывает форклюзию (Verwerfung, refusal) перцепционных сигналов, относящихся к взаимодействию с материнским взглядом, в смысле присутствия и либидинального катексиса.

Функция нехватки в родительском Другом

            В этом месте, прежде, чем двинуться дальше, я должна задать еще один вопрос: где реальный образ берет свое начало, реальный образ, который связан с фрейдовской идеей либидинального катексиса?

            Чтобы ответить на этот вопрос, нам надо начать со оптической схемы, которую Лакан приводит в своем Семинаре "Тревога" (1963).

Схема 3.

            Мы сразу же замечаем фундаментальное отличие между этой схемой и схемой Буассе: цветы - метафора объектов маленькое а - которые появляются над горлышком вазы уже не являются точной копией другого букета, спрятанного в ящике, они скорее являются эффектом, отражением нехватки, которую Лакан записывает как минус фи.

            И вот как клиническая работа с аутизмом побуждает меня это прочитать: тот, кто занимает место первичного Другого компенсирует то, чего ему не хватает, и это продуцирует направленность родительского катексиса на ребенка, позволяя ему тем самым конституировать собственное тело.

            Но первое, кто занимает место этого Другого? Кажется разумным предположить, что во время первых месяцев жизни - это мать, хотя как мы можем увидеть в дальнейшем, в клиническом случае, который я коротко опишу, это может быть и отец, который занимает место формирующего взгляда Другого. Как тогда нам понимать термин нехватка Другого? Я подойду к этому вопросу косвенно, через предоставление нехватки в феномене влюбленности. В работе "Массовая психология и анализ собственного Я" Фрейд говорит, что любящий приписывает объекту любви, поставленному на место Идеала,  все качества, которых его Я лишило себя. Для Фрейда любовь это процесс обеднения Я. Лакан будет интерпретировать это процесс как структурную необходимость: в любви, он скажет, то, что дается другому является тем, чего субъект не имеет.

            Давайте вернемся к схеме 3: Другой - как любящий - дает то, чем сам не обладает. Эта нехватка в алгебре Лакана записана как минус фи. Эта операция  - предоставление нехватки - буквально производит объекты маленькое а. Это операция Символического, которая позволит нам увидеть реальное тела ребенка - представленное вазой - возникающим, либидинально катектированным. Таким образом эта операция Символического соединяет Реальное с Воображаемым, поскольку она делает возможным установление образа тела

            С ореолом либидинального катексиса ребенок, можно сказать, превращается в фаллос. Тот факт, что ребенок является желанным в глазах других, в частности своих родителей, является тем, что наделяет его фаллической ценностью в концепции Лакана. Мы быстро затронули два важных аспекта в теории Лакана: отношения Реального, Воображаемого и Символического, а также концепцию фаллоса.

            Если мы снова посмотрим на схему 3, мы увидим, что виртуальный образ, сформированный за плоским зеркалом, больше не представляет собой букет цветов, метафору объектов маленькое а. Этот объект больше не имеет зеркального образа, который обуславливает появление нехватки, обозначенного минус фи. Лакан называет это изъятием фаллоса из зеркального образа. Мы замечаем, что наделение ребенка фаллической ценностью имеет место только во взгляде Другого. Здесь, по клиническим соображениям, нам надо использовать заглавное Д, так как в своих отношениях с собственным образом, с другими, со своим близким или противником, субъект может видеть себя только помеченным нехваткой.

            Очевидно что, если бы в наших ежедневных отношениях с нашим воображаемым образом - перед зеркалом или в контактах с нашими сверстниками -  мы могли бы вновь обрести наш собственный образ в ореоле его блеска и ценности, мы не искали бы во взгляде любящего нас человека, взгляде кого-то, кто занимает в данный момент место Другого, тот наш образ, который отражался в слепом взгляде материнской любви. Нам надо было бы только оставаться, подобно Нарциссу, прикрепленными к зеркалу, к нашему воображаемому образу.

            Как этот образ, который делает возможным формирование первичного Я, формируется в Другом? Мы увидели определяющее место нехватки в психической структуре, место пустоты, место дыры, в котором может быть создан объект маленькое а.

Что может привести к провалу установления зеркального образа?

            Я бы сказала, что некоторые матери не обманываются реальным образом, и соответственно предваряющим образом; они видят реальное как оно есть. Это матери, которые не позволяют так легко ввести себя в заблуждение. Когда я указала матери аутичного ребенка на то, что он только что сказал "дай", она возразила, что это был какой-то лепет между "тай" и "пай". Она была права, и все же ее неспособность предвосхищать слово делала невозможным появление этого слова. Отсутствие реального образа оставляет ребенка без собственного тела, что приводит к проблематике опыта целостности тела и, соответственно, Я. Кроме "замораживания" не остается ничего, что может, выдержать опыт разрыва, распада на куски, как у описанных в статье  Сэльмы Фрайберг  детей.

            Моя гипотеза состоит в том, что есть структурный, необходимый момент, который устанавливается посредством взгляда Другого. Это структурное время делает возможным формирования собственного тела, про-образа образа тела, что является необходимым условием для установления воображаемых отношений и, соответственно, возникновения Я. Но что может вызвать провал в установлении такой структуры?

            Мне кажется, что здесь существует как минимум две возможные конфигурации. Это может быть нехватка нехватки в матери. В этой первой ситуации мы должны рассмотреть вопрос о неком изъяне символического регистра матери. Провал, который делает невозможным установление реального образа и, соответственно, ведет к невозможности либидинального катексиса ребенка, что в свою очередь лишает его ощущения наличия собственного тела.

Клинический материал, имеющий отношение к терапии четырехлетней девочки: Луиза

            Когда я познакомилась с четырехлетней Луизой, она уже не была гипотоником, "тряпичной куклой", которой она была прежде. Вероятно благодаря работе матери и дочери, проделанной совместно со специалистом по психомоторике, очень чувствительным к вопросам анализа, Луиза не только ходила, но и дала мне услышать определенный набор слов, среди которых особенно узнаваемыми были детские песенки. Кроме этого, слова были по большей части ломаными, оборванными или неясными.

            Я достаточно быстро поняла, что эти оборванные или адресованные в никуда слова были из детской песенки об отношениях отцов и дочерей. Поэтому я стала очень внимательно слушать слова Луизы. Я написала статью об этом первом периоде лечения, но она, к сожалению, не переведена на английский.  Здесь я сошлюсь на фрагмент клинического материала, который, как мне кажется, замечательным образом иллюстрирует вопрос касательно того, что я называю образующий взгляд первичного Другого.

            Спустя семь месяцев после начала терапии, она выдала новый набор слов, произнося его, как обычно, вне всякого контекста и выкрикивая никому конкретно: "Александр, Александр! Что ты делаешь Александр?!" Ее родители сказали, что она вопила это весь день, а в ее классе есть Александр, который постоянно создает проблемы. Так как этот мотив буквально захватил сессию, я достала несколько деревянных фигурок и предложила ей использовать, чтобы изобразить детей в классе. Она позволила мне сделать это, затем, кажется, решила, что одна из фигурок будет Александром. На следующей сессии он стал "Месье Александром!" и рядом с фигуркой, которую она выбрала, чтобы представить его, она разместила фигурку маленькой девочки, которую она зовет Марселин. На следующих сессиях она выбрала те же фигурки.

            Когда  задала вопрос родителям, они уточнили это в школе и оказалось, что девочки с таким именем не существует. Откуда же тогда взялось это имя?

            Наконец, после нескольких дней полной неясности, мама разразилась смехом, так как она неожиданно вспомнила, что у отца девочки есть друг по имени Александр, а у него сын по имени Марселин. Он сказала мне, что этот Месье Александр единственный из их друзей, который смотрит на Луизу с признанием, как на экстраординарного ребенка. В этот момент мы услышали, как изо рта Луизы вырвалось, как обычно, прогремевшее в никуда : "Огромный ребенок! смотри! смотри!"

            Но откуда это? Я была сбита с толку.

            Итак! Ее мать сказала мне, что это из записи "Гаргантюа для детей", с которой Луиза играла весь день. Так это был Рабле! Я думаю, что вам всем известен французский писатель и гуманист эпохи Ренессанса, который написал сказку о малыше-гиганте Гаргантюа. Но почему Луизу это заинтересовало?

             Мама сказала, потому что "моя дочь прожорливая". Я рассказала ей о своем замешательстве и попросила принести на следующую сессию текст, чтобы обращаясь к Луизе, мы смогли найти места, которые ее интересуют.

            Вот эти фрагменты: "Однажды, в замке Девиньер, в Турине, жил-был великан...который еще не родился. Его будущий отец, Грангузье, король этих земель..." и то, что следовало дальше, ее уже не интересовало. Затем снова: "Этот Грангузье взял себе в жены Гаргамеллу, дочь короля Парпелота." Это то, что она помнила. Затем она пропустила все, что следовало за этим  и сосредоточилась на том, как собравшиеся люди смотрели на новорожденного: " Огромный ребенок." И в этом месте она была в настоящем восторге. Но она постоянно модифицировала первый зов Гаргантюа, который в ее исполнении звучал не как "Пить! Пить", а  "Смотри! Смотри!" [примеч. переводчика: во французском языке эти слова очень близки по звучанию boire -пить, voir- смотреть].

            Она пропустила последующий текст и перешла сразу к концу, который повествовал о рождении сына Гаргантюа Пантагрюэле. Об этом рождении текст ее маленькой книжечки говорил следующее: "У Гаргантюа был сын от его жены Бадебек, которая, к сожалению, умерла при родах." Отец, в слезах, воскликнет при виде своего сына: "О, мой сын, мой маленький малыш, какой же ты красивый, какой же я счастливый!" - что ликуя выкрикивала Луиза. В этот момент я заметила, что ее косоглазие практически исчезло.

Какие уроки мы можем извлечь из этого клинического фрагмента?

            Мне кажется, что эти выкрики, которые могли остаться набором слов в Реальном, натолкнулись на слушание Другого, который как раз играл роль, описанную Фрейдом в "Остроумии и его отношении к бессознательному" как роль третьего лица, того, кто слышит неологизм, оговорку, нечто неясное, непонятное, тайное, и что, после периода замешательства, трансформируется путем озарения  в остроту, которую он понимает. Замешательство и озарение - это понятия, которые использует Хейман, которого Фрейд цитирует и в работе которого Фрейд находит известный пример "фамиллионер". На мой взгляд, здесь существует прямая связь с тем, что я объясняла в связи с взглядом первичного Другого.

            Но вы спросите меня, какая связь между третьим лицом у Фрейда и первоначальным Большим Другим? Именно на этом субъекте, том, кто понимает, что это острота, где на первый взгляд слышится неологизм или неправильное слово, Лакан основывает свою концепцию Большого Другого в Семинаре "Образования Бессознательного", 1957-1958.

            Что нам говорит Лакан? Встречаясь с неологизмом, деформированным или искаженным словом, у Другого есть две альтернативы. В первом случае, он позиционирует себя как авторитет и определяет, что "Это ничего не значит, он (или она) говорит ерунду." В этой ситуации Большой Другой, посредством своего суждения и отказа, остается непробиваемым. Что это значит здесь? Мы должны принимать это в прямом смысле, как значение не маркированного дырой, как отсутствие любого знака, указывающего на то, что чего-то не хватает, даже если речь идет только об означающем, которое ему неизвестно.

И только если Другой позволит себе замешательство, острота становится возможной

            Другой альтернативой является предложенная Фрейдом идея о роли третьего лица в конституировании остроты. Это не обязательно то лицо, которому адресуется лепет ребенка, но скорее то, которое может быть сбито с толку. Если я, слушаю Луизу, думаю, что имею дело с образованиями бессознательного и, возможно, даже остротой, Луиза оказывается лицом к лицу с Другим, представленным мною, кто может допустить у себя состояние замешательства, когда сталкивается с непонятным, неразборчивым словом. Немецкий эквивалент замешательству - это Verblüffung, что может также означать удивление или изумление.

            Затем Фрейд посвящает целую главу второму моменту, когда третье лицо, это третье лицо, позволяет захватить себя озарению касательно только что услышанного слова. О чем Фрейд говорит, что озарение - это удовольствие (он употребляет слово Lust), испытываемое этим третьим лицом, удовольствие означенное его улыбкой и его ощущение о необходимости выразить отношение к тому, что он услышал, то, что по факту я здесь и делаю.

            Но давайте вернемся к клиническому случаю Луизы. Вы помните, что она говорит о месье Александре и о маленькой девочке Марселине.  Когда мать, которая определенное время пыталась выяснить вместе со мной, к чему относится это Александр - Марселина, наконец поняла, что это было женское имя производное от Марселин, она испытала то самое замешательство и озарение.  Александр был как раз тем другом семьи, который всегда признавал те стороны Луизы, которые были экстраординарными. Именно в этот момент мы слышали, как Луиза произносила никому не адресованное "Огромный ребенок! Смотри! Смотри!"  - возгласы из ее "Рабле для детей".

Интерпретация Луизы мифа Рабле

            Если мы шаг за шагом проследим за фрагментами текста Рабле, которые привлекли внимание Луизы, то мы увидим, что они в большинстве своем о филиации, особенно родительской филиации. Каждый раз, когда она издает "будущий отец", мне кажется, что она это особенно акцентирует, как если бы в этом было что-то важное, что имя отца здесь появляется до рождения ребенка.

            Когда история повествует: "Что Гаргантюа взял Гаргамеллу в жены", Луиза поспешила добавить "дочь короля Парпелота". Что привлекает ее внимание - это признание филиации по имени отца.

            Далее она снова пропускает часть истории и концентрируется только на отрывке, когда люди собираются вокруг ребенка и смотрят на новорожденного Гаргантюа. И она очень довольна.  Но она постоянно модифицирует первый зов (воззвание, просьбу) Гаргантюа, который в ее исполнении звучит не как "Пить! Пить", а  "Смотри! Смотри!" И дело не в том, что она не поняла слово; на самом деле, когда я читала это вслух и заменила "пить" на "смотреть" [примеч.переводчика.: игра слов во французском языке aboire (пить) avoir (смотреть)], она поправила меня.

             Я предлагаю рассмотреть эту замену одной буквы, которая превращает требование быть объектом взгляда,  на требование в удовлетворении пищевой потребности, как остроту. Обнаруживается, что требование не может быт редуцировано до удовлетворения физиологических потребностей; наоборот, оно содержит нечто, кроме потребности, нечто, что относится к регистру желания, желания Другого и желания по отношения к Другому.  И призыв посмотреть, обратить свой взгляд кажется мне подходящей для этого метафорой.

            Мать Луизы была невероятно счастлива обнаружить в своей дочери чтеца и даже интерпретатора вымысла Рабле. Затем она задала вопрос своей матери, бабушке Луизы, и обнаружила следующую историю:

            Бабушка была вторым ребенком в семье с тремя детьми. Когда в этой семье родился третий ребенок, мать, которая приходится Луизе прабабушкой, страдала от постродового психического расстройства и исчезла навсегда. Далее оказалось, эта женщина, прабабушка Луизы, потеряла свою собственную мать, которая умерла при родах.

            Луиза - второй ребенок в семье, но в ее медицинской карте записано, что это третья беременность ее матери, которая сделала аборт много лет назад. Когда мать Луизы была беременна девочкой, ее собственная мать сказала ей: "Этот ребенок убьет свою мать", предложение, которое было бессвязным и непонятным в то время, бабушка сама не знала, что она имела ввиду.  

            Вторая конфигурация возникает, когда мать способна мечтать о своем ребенке и представлять его в своей бессознательной фантазийной жизни "Его Величеством Ребенком", как говорил Фрейд. Но для нее, реальное ребенка не объединяется с реальным образом, они остаются радикально разделенными. Чтобы расположить это внутри оптической схемы, я скажу, что все происходит так, как если бы материнский взгляд помещался в неправильном месте внутри конуса. Она видит и реальный объект, и реальный образ, но разделенными, без отношений между ними. Мы можем сказать, что идеализированный ребенок ее мечтаний не совмещен с реальным младенца перед ней. В случае с Луизой это случилось по символической причине - из-за ее места в порядке рождения - места, отмеченного запретом на либидинальный катексис, из-за того, что ей было назначено место предка, который должен был быть вытерт или исключен (verworfen) из психического аппарата матери.

            Таким образом, в клинических случаях, подобных этому, наша работа состоит в том, чтобы позволить установиться Я как фундаментальному отчуждению в зеркальный образ как основе для воображаемых отношений. Поэтому мы должны работать в противоположном направлении с уважением к классической аналитической технике, в которой, по крайней мере для лаканистов, мы должны манипулировать тем же самым плоским зеркалом, для того чтобы дать появиться измерению отчуждения для такого построения Я.